Санный поезд

Жил-был в старину один датский король. А как звали ко­роля — никто теперь уже и не помнит. Сказывают толь­ко — была у того короля одна-единственная дочка.
Всем взяла молодая принцесса — и умом, и красотой, и добрым нравом. Только вот беда: печальней ее на всем свете не было. Не засмеется, бывало, принцесса, не улыбнет­ся даже — что хочешь делай!
День-деньской плачет да горюет, хмурится да куксится. Так и прозвали ее — принцесса Кукса.

Сам-то король человек веселый. Однако, глядя на дочь, и он сам не свой стал: брюзжит, ворчит, все-то не по нем. И то сказать: детей у него — одна дочка. Значит, ей и королевой после него быть. А как ей государство дове­рить, когда она только и умеет, что плакать да вздыхать. Не ровен час — и вовсе от печали умрет!
Испугался король и объявил: «Всякий, кто рассмешит принцессу, получит ее в жены и полкоролевства в придачу».
Отыскалось тут немало охотников счастья попытать. Как только не потешали они королевскую дочь, как не веселили! И притчи сказывали, и загадки загадывали, и пели, и пляса­ли. А все зря! Принцесса и не улыбнется. Так и отъезжали все женихи со двора не солоно хлебавши.

До того нагляделся король на эти потехи, до того наслу­шался разных шуток-прибауток, что ни видеть, ни слышать их больше не мог. А пуще всего надоела ему родная дочка. Как ни веселили ее, как ни потешали, она все плакала да куксилась.
И вот, чтоб поменьше докучали ему бесталанные жени­хи, издал король новый указ:
«Всякий, кто рассмешит принцессу, получит ее в жены и полкоролевства в придачу. А не рассмешит — горе ему! Окунут его в смолу, вываляют в перьях и прогонят с позо­ром со двора».
Женихов сразу поубавилось. А принцесса как была, так и осталась Кукса.
Жил в той самой стране один человек, и было у него три сына: Педер, Палле и Еспер, по прозвищу Настырный.

Жили они в глуши, так что немалый срок прошел, поку­да они про королевский указ прослышали.
Смекнули тут братья разом: «Счастье само нам в руки идет. Всего-то и дела — принцессу рассмешить!»
«Уж я-то в забавах толк знаю»,— подумал Педер и тут же собрался счастья попытать. Дала ему мать на дорогу котомку со всякой снедью, а отец — кошелек с далерами.

Идет Педер путем-дорогою, а как дошел до курганов Ос, что меж Северным морем и Лимфьордом, глядь — идет на­встречу ему старушка, бедная, в лохмотьях, саночки за собой волочит.
— Здравствуй, добрый человек! — говорит старуш­ка.— Не подашь ли хлебца да скиллинг на бедность?
Ишь чего захотела, старая карга! — обозлился Педер.— Хлеба и денег у меня самого в обрез, а путь еще не близкий!

Не будет тебе пути!—молвила старушка.
Махнул Педер рукой на старушкины речи.
«Пусть ее, старая ведьма, болтает!» — подумал он.
Шел Педер, шел, близко ли, далеко ли, пришел наконец на королевский двор и говорит:
Зовут меня Педер, и хочу я принцессу рассмешить.
Ввели его в королевские покои, стал он королю и его дочке свое искусство показывать. А умел Педер самые по­тешные на свете песни петь. Крепко он на них надеялся, ко­гда в замок шел. Пел он теперь эти песни, пел одну за дру­гой. А толку — ни на грош! Хоть бы улыбнулась принцесса. Окунули тут Педера в смолу, вываляли в перьях и прогнали с позором с королевского двора.
Добрую четверть постного масла извела мать, покуда смолу с Педера смыла.

«Педеру не повезло, авось Палле счастье улыбнет­ся»,— решили старики.
Собрали они Палле в дорогу. Дала ему мать котомку со снедью, а отец — кошелек с далерами. Отправился и он в путь-дорогу; и ему у курганов Ос старушка с саночками по­встречалась.
Здравствуй, добрый человек! — говорит старушка.— Не подашь ли хлебца да скиллинг на бедность?
Но и Палле отговорился и ничего ей не дал.
Не будет тебе пути! — молвила старушка.
Махнул рукой на старушкины речи Палле.

«Пусть ее, старая ведьма, болтает»,—подумал он.
Шел Палле, шел, близко ли, далеко ли, пришел наконец на королевский двор и говорит:
Зовут меня Палле, и хочу я принцессу рассмешить.
Ввели его в королевские покои, стал он королю и его
дочке свое искусство показывать. А умел Палле самые по­тешные небылицы плести. Плетет он, бывало, свои небыли­цы, плетет, все кругом со смеху помирают. Вот и теперь, как стал он сказывать, сам хохочет, король хохочет, а принцесса только от скуки позевывает.
Отпотчевали тут Палле так же, как и Педера: окунули в смолу, вываляли в перьях, и вернулся он домой — глядеть жалко.

А Есперу хоть бы что! Не боится он, что и его участь бра­тьев постигнет. Заладил одно:
Пойду на королевский двор принцессу смешить!
Эх, дурень ты горемычный! — сказали отец с мате­рью.— Неужто, по-твоему, ты удачливее братьев? Куда тебе до них! И песни они поют, и небылицы плетут. А с то­бой — один грех! Ничего-то ты не умеешь, только на потеху себя выставишь!
Этого-то мне и надо! — обрадовался Еспер.

Отговаривали его старики по-всякому, только Еспер знай
свое твердит:
Пойду на королевский двор принцессу смешить!
Что тут делать? Дала ему мать черствых корок на дорогу,
а отец — денег малость. С тем он и в путь отправился.
Вот идет себе Еспер, притомился, и захотелось ему отдохнуть.
Уселся он у обочины дороги близ курганов Ос, черствые корки грызет. А тут, откуда ни возьмись, старушка. И саноч­ки за собою волочит.
Здравствуй, добрый человек! — говорит старушка.— Не подашь ли хлебца да скиллинг на бедность?
Бери, бабушка, на здоровье!

Отдал ей Еспер все корки, какие остались, да половину денег.
Поела старушка и спрашивает:
Куда идешь, добрый человек?
К королевскому двору иду,— отвечает Еспер.— Надо принцессу Куксу рассмешить, тогда мне ее в жены отдадут.
А придумал ты, как ее потешать будешь? — спрашива­ет старушка.
Нет! — говорит Еспер.— Ну да не беда, придумаю! Люди-то все и так надо мной смеются, а принцесса, чай, то­же человек!

А не лучше ли будет, коли я тебе помогу, как и ты мне помог? Бери мои санки! Видишь, сзади на них резная деревянная птичка? Так вот. Только сядешь в санки да ска­жешь ей: «Чик-чирик, пташка!» — санки и помчатся по доро­ге. Потому что санки эти не простые, а самоходные. Ска­жешь: «Тпр-ру!» — они и станут. А тронет кто санки, птичка встрепенется и закричит: «Чик-чирик! Чик-чирик!» Прика­жешь: «Держи крепче!» — и кто бы ни был в санках — не оторваться ему от них, покуда не скажешь: «Отпусти!» При­глядывай хорошенько за санками, чтоб их никто у тебя не украл. Уж с ними-то наверняка ждет тебя удача!

Спасибо, бабушка, за подарок! — поблагодарил Еспер старушку, уселся в санки и крикнул: — Чик-чирик, пташка!
Понеслись тут санки-самоходы по проселочной дороге, словно мчала их пара лихих коней. Глядят люди вслед, ди­вятся — не надивятся. А Есперу будто и дела нет, будто и не привыкать ему так ездить.

Мчатся санки по проселочной дороге, не останавливает их Еспер. Лишь поздно вечером повернул он на постоялый двор — ночевать. Санки взял с собой в горницу, привязал их крепко-накрепко к постели. Санки-то резвые да скорые, то­го и гляди, сбегут!
Люди на постоялом дворе видели, как лихо подкатил Ес­пер к воротам, и долго удивлялись такому чуду. Но пуще всех разобрало любопытство трех служанок.
Очень уж хотелось им самоходные санки разглядеть. И вот ночью, только Еспер заснул, встает одна из служанок и тихонько в горницу пробирается. Подкралась она к сан­кам, нащупала их, и тут:
Чик-чирик! Чик-чирик! — встрепенулась и закричала птичка. Вмиг проснулся Еспер и приказывает:
Держи крепче!

И вот уже служанке от санок не оторваться. Стоит, с ме­ста двинуться не может. А Еспер перевернулся на бок и опять заснул.
Немного погодя прокралась в горницу другая служанка и тоже — хвать санки!
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Проснулся Еспер и приказывает:
Держи крепче!

И вот уже вторая служанка с места двинуться не может. А Еспер перевернулся на бок и снова заснул.
Служанки на постоялом дворе были одна другой любо­пытней. Под конец и третья служанка не выдержала, про­кралась в горницу и тоже — хвать санки.
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Проснулся Еспер и приказывает:
Держи крепче!

Стоят все три служанки, с места двинуться не могут.
Спозаранку, покуда на постоялом дворе еще не просну­лись, выволок Еспер санки на дорогу. И пришлось служан­кам, хочешь не хочешь, следом тащиться, а они в одних ноч­ных рубахах!
Чик-чирик, птичка!
И покатили санки по проселочной дороге, а горемычные служанки бегут что есть духу следом. Щеки у них от стыда пылают, слезы градом катятся: в одних рубахах при всем честном народе предстали.
Ехал Еспер, ехал, попадается ему по дороге церковь. А пастор с пономарем как раз идут туда службу отправлять.

Увидели они чудной поезд, крестятся!
Эй вы, бесстыжие! Бегаете за парнем, да еще в одних рубахах! — крикнул пастор служанкам.
Схватил он за руку ту, что позади всех бежала, и тянет ее прочь.
Но не тут-то было!
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Держи крепче! — приказал Еспер.

И уж не разжать пастору руки. Пришлось ему следом за служанками бежать.
Господи, помилуй нас! Ваше преподобие! — заорал пономарь.— Куда вы? Да и не пристало в ваши лета да при ваш ем-то сане за молодыми служанками гоняться!
Подбегает пономарь к санкам и хватается за пасторскую ризу.
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Держи крепче! — приказал Еспер.

Пришлось и пономарю вместе со всеми по дороге бе­жать.
Подъехали санки к кузнице. Кузнец только-только ло­шадь подковал и в правой руке еще кузнечные клещи дер­жит, а в левой у него — пучок сена, которым он лошадь под­кармливал.
Мчатся мимо санки, полощется по ветру пола Пономаре­вой рясы. А кузнец был малый веселый. Как увидел само­ходный поезд, захохотал во всю глотку и цап клещами поно­маря за полу.
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Держи крепче!—приказал Еспер.

Пришлось и кузнецу бегом за пономарем пуститься, а пу­чок сена за ним следом волочится.
Летят санки по дороге, навстречу им — гусиное стадо. Увидали гуси сено, крылья распустили, бегут к санкам, с но­ги на ногу переваливаются, и ну сено щипать.
Чик-чирик! Чик-чирик! — крикнула птичка.
Пришлось и гусям от других не отставать; сколько ни шипели, сколько ни гоготали — толку мало. Бегут следом, с ноги на ногу переваливаются.

Долго ли, коротко ли ехали, а подъехал санный поезд к королевскому двору. Завернул туда Еспер со всей своей свитой.
Трижды объехал потешный поезд вокруг замка. Что тут было! Шум на всю округу!
Служанки в одних рубахах голосят что есть мочи; пастор в полном облачении молится и стонет; пономарь не своим голосом воет и ревет; кузнец хохочет и чертыхается; гуси го­гочут и шипят.
На шум сбежалась вся челядь из замка, пришлось и коро­лю с принцессой выйти поглядеть на Еспера со свитой. Ну и хохотал король, даже икать стал. А как взглянул на доч­ку — глазам не верит, хохочет принцесса Кукса, да так, что слезы у нее по щекам градом катятся.

Тпр-ру! — приказал Еспер, и санки-самоходы стали.
Отпусти! — снова приказал Еспер Настырный.
Пустились тут бежать без оглядки гуси и кузнец, поно­марь и пастор, а под конец — все три служанки.
Взбежал Еспер к принцессе на крыльцо и говорит:
Ага, рассмешил я тебя! Теперь ты моя!
Вот так и взял себе в жены Еспер, по прозвищу Настыр­ный, принцессу Куксу да еще полкоролевства в придачу по­лучил. А после смерти старого короля досталось ему и все королевство.

Поделиться:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • БобрДобр
  • МоёМесто.ru
  • Яндекс.Закладки
  • В закладки Google

Назад Вперед

Комментарии закрыты.